О мистическом, что по ту сторону всяких идеологий

Текст: Майя Ставитская

"А "Дикую охоту короля Стаха" видела? Нет? Да ты что? Вообще ни разу? Ну как будут по телевизору показывать, посмотри. Такое классное кино, такое страшное!" И конечно, не выдерживаешь, начинаешь канючить, чтоб рассказали. Советское время - это тебе не нынешнее: "Я не спойлерю". Неизвестно, когда покажут кино по ТВ снова. а если покажут, то в какое время - может тебе посмотреть не удастся. А о том. что существует где-то литературный источник, и не думаешь. Что толку, все равно не купишь в книжном и не возьмешь в библиотеке. Там "Малая земля" с "Целиной" в больших количествах, а как что интересное - иди, умойся.
Помнится, тетушка таким макаром рассказывала циклом с продолжением "Консуэло", а любимая подруга Аленка - "Анжелику". И в обоих случаях литературный источник, когда случилось добраться до него, разочаровал. Хотя может дело в возрасте. Книги приходили к молодой женщине, которой такого рода истории были скучны уже, а расказывалось жгучим интересом разрываемой девчонке. К слову, все они: И "Дикая охота", и "Консуэло", и "Анжелика" в мистической ее части оказались тем же, чем "Женщина в Белом" Уилки Колинза - сеансом магии с последующим разоблачением. Историями с мощной инфернальной составляющей, к финалу оказавшейся кознями и происками мошенников, прикрытием для их грязных дел.

В те времена по-другому не бывало. Цензура ограждала читателя от вещей, в которых мистика и потустороннее не обрашались к финалу в ничто, но существовали самостоятельно. Защищала не менее сурово, чем от антисоветчины. Ненадежные они, советские люди, покажи другие пути, так и повалят валом - не за бугор, так в мистику-религию. Сегодня, когда магический реализм заполонил все возможные ниши, можно и как благо воспринять. Но стоит помнить, что вал бывает мутен и несет с собой кучи мусора. А все-таки, коли вошло в нашу жизнь спокойное принятие того, что "есть, друг Горацио", значит наконец готовы принять и увидеть это.

Джокер или глюк, монетка из последнего романа

Текст: Майя Ставитская

О романе Пелевина "Смотритель"
Знаете, что такое трендсеттерство? Это умение предвосхищать тенденции, чувствовать, что будет актуальным завтра и даже послезавтра, вводя в обиход уже сегодня. Оскар Уайльд, к примеру, был трендсеттером. Да, о зеленой гвоздике, которую вслед за ним вдели в петлицу все лондонские модники. К несчастью для писателя, слишком смелые прозрения опасны, открытое признание собственной гомосексуальности, опередившее настроения общественного бессознательного не на год, а на век, стало причиной гибели его. Это к тому, что у Пелевина по части трендсеттерства все отлично. Потому и стал самым влиятельным в российской словесности лицом.
Нет, я не фанатичная поклонница. И по части стиля знаю много лучше, и уровень глубины его произведений, как по мне - не то, чтоб очень. Эрудированность, умение виртуозно жонглировать понятиями, соединяя несоединимое с изяществом и непринужденностью ярмарочного факира, которые вдруг в один неуловимый миг ставят тебя перед лицом грозного мага и чародея. Да полно, скажешь тоже: Маг, погляди внимательнее, он и в самом деле с ярмарки, только деревенский простофиля, Ванька-дурачок, которые продав корову, проигрывает деньги в наперстки. И ты готова уже согласиться: "Обозналась, Батенька, посыпаю голову пеплом". Поднимаешь глаза - на месте давешнего лоха вида сумрачного рыцарь в фиолетовых доспехах.

Все потому что он Джокер. Многолик, изменчив, как ртуть, скользит, переливается холодным радужным сиянием. В руки не возьмешь, к сердцу не прижмешь ("Такой пусечка, так бы и расцеловала" - это не про Пелевина) и вдыхать долго - опасно для здоровья. Но самая занятная игра, м-мать ее - скатывать в один шарики странного этого металла (кому доводилось в детстве разбивать градусник - поймет). И еще денежки. Медяха, побывавшая в контакте, сверкает дивным серебряным блеском. Почти как глюк, монетка из последнего его романа. С той же степенью ликвидности, когда игра окончена.

Священное Писание, история одного перевода

Текст и фото: Елена Невердовская

 

Воскресение. Лукас Кранах Младший

 Собственно, что я знала о Лютере и Реформации до поездки в Виттенберг? Пришёл дерзкий мужик, прибил молотком свои тезисы на дверь церкви, - и, пожалуйста! Тридцатилетняя война, католики убивают протестантов, протестанты - католиков. Сжигают города, вырезают деревни. Смерть. Гугеноты бегут из Франции, им строят дома в Бадене, их привечают в Гессене и Нижней Саксонии. Раздор и смерть, и чужбина. Это все будет потом, после смерти Мартина Лютера. 

Главная площадь Виттенберга. Памятник Мартину Лютеру перед зданием ратуши

 Да, но до этого было озарение, мысль: милосердие божье - в вере. Справедливость – в вере и милосердии. Не в ритуалах, не в законе.  

Что я знаю о Лютере сейчас? Много больше. И не только о нем. Я побывала в Виттенберге, где мне рассказали историю, место действия которой - одна совсем недлинная улица. 

Виттенберг 

На одном конце главной улицы возвышается замок курфюрста и церковь, где хранятся и выставляются собираемые им реликвии; 

Дворцовая церковь князя Фридриха Мудрого

 на другом - бывший монастырь августинцев, дом Мартина Лютера; посередине, напротив городской ратуши, жил в то же время Лукас Кранах Старший, затем его сын, Лукас Кранах Младший, рядом располагалась их мастерская, лучше сказать - верфь, мануфактура, собственная типография, собственная аптека;

Мануфактура живописи и типография Лукаса Кранаха, Старшего и Младшего

Дом семьи Кранахов

между домами Кранаха и Лютера - университет и жильё Меланхтона, одного из профессоров, который был соратником и другом Лютера, помогал при переводе библии на немецкий. В те года, когда все начиналось, Меланхтон был таким же "апостолом" новой веры, как Лютер. Что я знала о нем до посещения Виттенберга? Ровным счётом - ноль. 

География птичьих перелетов. О Сельме Лагерлеф

Текст: Майя Ставитская

Много раньше Стига Ларссона и его татуированной девушки. И прежде Линдквиста с несчастными жестокими детьми. И до Туве Янссон с муми троллями. И даже опередив нежно любимую Астрид Линдгрен. Что уж говорить о невразумительном Пере Валё с "Гибелью 31 отдела", о которой только и помню, что эту мутотень издали под одной обложкой с "Ловушкой для Золушки" Жапризо. Сельма Лагерлёф стала первой шведской писательницей. Именно о чтении говорю, потому что нельзя ведь было расти в Советском Союзе и не видеть мультиков про Карлсона и муми-троллей.
Игра "Путешествие Нильса на диких гусях", такая, с игровым полем, кубиком и фишками. Это невразумительное развлечение было самым популярным предметом дарения советским детям. Каких только не валялось дома с вечным: "Ты не успела вернуться с бала до двенадцатого удара часов, передвинь свою фишку на 24 хода назад". Они, правда, бестолковые были. Картонное игровое поле ощутимо сохраняло следы сгибов и норовило где приподняться. где опуститься, разложенное. Слишком легкие фишки то и дело падали, в какой-то момент надевались игроками на пальцы, изображая когти неведомого чудища (и в этом качестве имея больше успеха), потом вовсе терялись. Легко заменялись пуговицами или копеечными монетами, да фабула игры так скучна бывала, что даже такой элемент интриги не оживлял ее.

Но в этой коробке, кроме перечисленных атрибутов скуки и муки, была еще маленькая книжка. Форматом, как нынешние инструкции к бытовой технике и с той же степенью завлекательности изданная: сплошь убористый текст, без картинок. Очевидно, в помощь взрослому, который вздумает приобщиться педагогических радостей и станет играть с детьми, попутно объясняя все "вернись на три хода назад". Но это было необычно, правда ведь? Читать к семи, что ли, годам умела хорошо, а о Нильсе слыхом не слыхивала и с таким - книжка в коробке, столкнулась впервые. И начала И это оказалось чудесной сказкой.

Игра, играет, проиграл. О реально необходимом

Текст: Майя Ставитская

"Homo Ludens". Йохан Хейзинга.
Давно думала его почитать. С того времени, почти два года назад, когда услышала об "Игре в бисер" Гессе. Не решившись еще подступиться к роману, искала мотивационных побуждений, обкладывала себя флажками, направляющими в верную сторону, тогда же и услышала-прочла впервые о "Homo Ludens". А потом, перечитывая "Жука в муравейнике", "Волны гасят ветер" Стругацких с этим термином людены столкнулась и анаграмма "нелюди" показалась неплохим, но лишь одним из возможных объяснений. Глубже хотелось понять. И снова вспомнила, что есть такая работа в культурологии "Человек играющий".

А задолго до того, читая игровые книги Эрика Берна, лично мне многое объяснившие в поведении окружающих ("Игры, в которые играют люди", "Люди, которые играют в игры") тоже думала о том, что это - популярная психология, а хотелось бы более фундаментальных каких-то знаний об Игре. Пришло время. Хейзинга нужно иметь в активе. Не ради возможности потешить снобизм, ввернув при случае: "У Хейзинга есть об этом" (кстати, не разобралась, склоняется или нет фамилия, буду уж оставлять несклоняемой). Человек, сочетающий академическую ученость с даром говорить о предмете увлекательно, доступно, интересно.
В начале книги автор рассказывает, как упорно сопротивлялся попыткам редакторов пригладить на их манер название своей работы "Игровой элемент культуры".

В поисках невидимого сюжета и неуловимого автора

Текст: Майя Ставитская

Как стану старушкой, убеленной сединами, напишу, пожалуй исследование литературных мистификаций, имевших место в российской словесности XX-XXI в-в (первой половины, вторую не захватить мне). Добросовестное, с тщательным анализом стилистических особенностей рассматриваемых авторов. Сочетающее безупречную академичность с увлекательностью. Читать никто не станет, но то не суть. Важно насытить пространственно-временной континуум ментальной энергией надлежащего качества. А может и прочтет кто.
Будет в нем место многочисленным рукописям, найденным в бутылке, каковым приемом авторы ативно и не без изящества пользовались. Мгновенно и навскидку Стругацкие, Битов, Лазарчук. Вроде и не обманывает никого прием и целью не имеет ввести читателя в заблуждение, но для чего-то же нужно было чуть дистанцироваться с самого начала от авторства? И произведения, отданные автором персонажу. Как у Булгакова, Набокова, Пастернака, снова Стругацких и Лазарчука с Успенским. Так или иначе, солидная доля условности в начальном уже посыле, в правилах игры.

Но были куда более изощренные вещи. Как Черубина де Габриак, яркой звездой вспыхнувшая на небосклоне Серебряного века. За фигурой красавицы католички Елизавета Дмитриева и Максимилиан Волошин. Или Василий Шишков с "последним, чуть зримым сияньем России на фосфорных рифмах последних стихов". Не только создал Набоков, но и отдал лучшее из своих стихотворений. Посконно-домотканный советский период ничем подобным не вспоминается. Но это от малой образованности моей, уверена. Есть тенденция такого рода литературных игр, значит продолжались и сами они: тщательнее закамуфлированные или в виде писания "в стол".
Но падает, разбившись в пыль идолище совка и снова игры с литературными, хм, ну да, мистификациями. Несколько иного, на сей раз оттенка. Как псевдоним Виктория Платова, использованный издательством Эксмо после ухода Виктории Соломатиной для писаний другого автора, о котором (-рой) и упоминать не стоит. И чрезвычайно стилистически разнородные произведения ведущих-обласканных-зацелованных авторов. И, о да, чего стоит одна только Донцова!

"Ты так любишь эти фильмы". Фигль-Мигль

Дер Штеппенколобок. Постмодернистская сказка

Текст: Манихей Де Гелугпа

Я от Зайца ушёл, и от Волка ушёл,

от Медведя ушёл,

и от дедушки ушёл, и от бабушки ушёл,

и от тебя, Лиса, нехитро уйти

(народная сказка)

Пролог-притча
... Давным-давно, когда боги были еще людьми, случилась эта история. Молодые тогда Зевс и Гермес под видом туристов оказались во Фригии и безуспешно пытались устроиться на ночлег. Все им холодно отказывали, а некоторые даже грозились спустить собак. И только в крохотной, но аккуратной хижине, где жили старые Филемон и Бавкида, их встретили как дорогих гостей. Боги сняли сандалии, омыли ноги и прошли в дом. Старики смешно суетились, пытаясь угодить редким гостям. Они были действительно рады приютить незнакомцев. Старуха отправилась было во двор, чтобы пожертвовать единственным гусем, который убегая от Бавкиды, бросился к ногам Зевса, который в свою очередь, не разрешил его зарезать. Тут начались чудеса, и стол сам собой начал обрастать изысканными яствами. Старики задрожали от страха, однако боги открылись им, успокоили и повели за собой на вершину горы. Оттуда они увидели, что вокруг разлилась вода , а их домик превратился в величественный мраморный храм. Как водится, боги пообещали Филемону и Бавкиде исполнить любое их желание. Старики пожелали остаться жрецами в этом храме и умереть одновременно. Желание исполнилось, и Филемон и Бавкида, умерев одновременно и безболезненно, после смерти превратились в два дерева, растущих из одного корня.

***

В тридцать девятом микрорайоне на самом краю большого парка, в маленькой полуторке, на первом этаже пятиэтажного панельного дома жили-были старик со старухой. Жили дружно. Не сказать, чтобы они пылко любили друг друга, хотя может быть и любили, только это было давным-давно. Так давно, что они уже и не помнили насколько давно. Жили одиноко. Бог сначала подарил им детей, дал немного пожить, а потом забрал обратно. С тех пор они тихо и опрятно существовали только вдвоем и только для себя.

Квартира их сверкала чистотой и внутренним покоем. Каждый погожий вечер они пили чай на крохотной веранде, заросшей диким виноградом, и смотрели на улицу. Старики почти не разговаривали друг с другом, все было уже давным-давно обговорено и выяснено. Иногда они улыбались, иногда хмурились, и этого почти всегда было достаточно.
Вместе с ними на улицу изо всех окон смотрели удивительно красивые цветы в глиняных горшках. Их веранда, а вернее лоджия, или даже балкон-лоджия, выходила в маленький палисадник, обнесенный живой изгородью в виде кустов рододендрона и сирени. Внутри палисадника по сезону росли розы, ирисы, тюльпаны, различные сорта нарциссов, а по самому центру струился голубой ручеек из нежных цветов мускари.
Все благоухало и слегка покачивалось в такт ветру и плеску маленького водопада, который соорудил дед из больших и круглых камней. Этот палисадник был так удивительно чист, так продуман, так девственно опрятен, что просто не мог не останавливать на себе взгляды прохожих. Прохожих, правда, было маловато. Досужий люд редко забредал в их микрорайон, расположенный вдали от магистралей и автобусных остановок. Любоваться палисадником могли, прежде всего, соседи или редкие гости, которые приходили к ним.
Нечастых посетителей приглашали на чашку травяного чая, а в холодное время на рюмочку сладкой наливки, которую старуха изготовляла только сама, по рецептам, оставшимся только в ее голове. Черт знает почему, но уже через пару минут у гостя вдруг появлялось странное, ускользающее чувство неповторимости. Возникало ощущение, что никогда уже и нигде он не сможет попробовать такую наливку. Поговаривали, что старуха добавляет какие-то специальные травки. Может быть, но дело было не только в рецептуре. Ко вкусу наливки примешивался неповторимый запах покоя и благостности, который пропитывал каждый кубический дюйм их жилища. Пахло травами, цветами, воском, которым бабка тщательно натирала все деревянные поверхности, и немного манной кашей. Весной теплый ветер добавлял к этому букету густой аромат сирени. Все эти ощущения, чувства и запахи обрушивались на редкого посетителя, топили и душили его. Ему становлюсь нестерпимо и щемяще хорошо. Переживание это было внезапным, иррациональным и оттого пугающим, оно буквально выдавливало посетителя наружу. И как только гость покидал это заколдованное пространство, внешний мир с его плотностью, пылью, грязью, тревогами, сомнениями, неопределённостью и жесткостью представлялся ему если не желанным, то более понятным и уютным. Появлялась чувство опоры.