Встречи – разлучение. Возможность острова. «Остров Крым»

Текст: Майя Ставитская

Есть вещи, которые всегда были твоими, но по странной случайности, разлучены с тобой в незапамятные времена. "Вещи" в широком смысле. Встречи с людьми, музыкой, книгами, фильмами, местами. Вся жизнь - дорога от одной такой до следующей. С тоскливым безвременьем, если долго не случается и радостью абсолютного узнавания, когда приходит.

С этой книгой было так. Не мой писатель Аксенов, при всем уважении к Василию Павловичу. Ни времени "Коллег", ни с "Затоваренной бочкотарой", поздние "Вольтерьянцы и вольтерьянки" никак не отозвались уму и сердцу. Даже и "Московскую сагу" не люблю, ну что тут с собой поделаешь? "Крутой маршрут" мамы его, Евгении Гинсбург со спокойной повествовательностью ближе мне, как рассказ о времени и людях.

"Остров Крым" был любовью с первого взгляда. "Как-будто я встречал, имен еще не зная, вас где-то там, тогда..." Прекрасный кусочек свободы. Дивно и справедливо (насколько это вообще возможно в нашем лучшем из миров) устроенный на самом носу у безжалостной лисицы. Она бы и сглотнула, да видит око - зуб неймет. Процветает со своими "тичами" (помните?), белоснежными пляжами, виллами-отелями-безупречной-ровности-магистралями.

Бездомность в абсолюте

Текст: Майя Ставитская

Давным-давно в фельетоне из советской газеты ("- Не читайте перед едой советских газет! - Но что делать, если других нет? - Совсем никаких не читайте"). Так вот: это было что-то дюже обличительное, донельзя авторитетным тоном вещавшее советскому человеку о мерзостях эмигрантской прозы. В которой вопиющая клевета измышлений о нашей прекрасной действительности могла соперничать только с убожеством содержания. Солженицин назывался "единожды солгавшим" (не без изящества), о "Лолите" Набокова говорилось, что это пикантные записки развратной горничной (?).

До сих пор не понимаю, к чему была убогая и совершенно бессмысленная ложь. Но очень хорошо помню впечатление от "Лолиты", когда, спустя годы, читала ее. Это было как вихрь, темный смерч, внезапная вспышка света, более черного, чем сама чернота. "Ло, Ло-ла, Ло-ли-та"; "Убил ты Куил-ты", слова и выражения, образы, оттиски, мгновенные отпечатки негативом на внутренней стороне век. Невыносимая смесь жуткой в своей сути извращенной страсти и нежной бережной трепетной любви.

Кадр из фильма "The Luzhin Defense" (2000, Великобритания) режиссера-сценаристки Марлен Горрис (Нидерланды)

И стиль, это хотелось проговаривать, трогать языком, слушать звучание. Читать научилась самостоятельно в пять, сразу "про себя", минуя чтение вслух, а тут необходимость восстановить промежуточные стадии восприятия: глаза, голос, уши. Нельзя, просто невозможно упустить ни крошки с пиршественного стола, щедро накрытого дядькой с одутловатым лицом, энтомологом, блестящим питерским мальчиком, единственным русским писателем, приручившим и покорившим английский язык. Который говорит о кошмарных вещах так, что хочется скулить от невыносимой нежности.

После много Набокова. "Другие берега" - то же наслаждение стилем при том, что совсем не помню, о чем. "Обскура" - обескураживающая надолго поселившаяся в душе боль. С чего, от чего? И понять не можешь и забыть-выбросить из памяти не получается. "Защита Лужина" особняком, совершенно мимо, единственное набоковское, не тронувшее ни ума, ни сердца. Пол-жизни назад. Равнодушно констатируешь: Чего и ждать от шахматистов, все они безответственны и слегка не в своем уме (первый муж был шахматным вундеркиндом). И надолго эта повесть украшается во внутреннем реестре ярлыком "Бывают у гениев неудачи".

Перечитала сейчас. Как хорошо!

Об избыточном: телесном, словесном, сокрытом – в себе

Текст: Майя Ставитская

"Каждый, кто проникает, думает, что он проник первым, тогда как он всего лишь последний член в ряду предшествующих, пусть даже первый в ряду последующих, и каждый воображает, будто он первый, последний и один-единственный, тогда как он не первый, не последний, и не один-единственный в ряду, что начинается в бесконечности и продолжается в бесконечность"
Джойс "Улисс"

Фраза из романа относится не к чтению интеллектуальной литературы. Отнюдь. Там все касается вещей плотных и плотских, и площадных - точно не утонченных. Обманутый в очередной раз муж, который сам не без греха, размышляет о природе отношений между мужчиной и женщиной, прежде чем нырнуть в постель под теплый уютный бок супружницы. Ах, ну что за балаган, право! Блум не Одиссей, Моллиган не Пенелопа и Стивен не Телемах. Ни разу!

Улисс, он каким должен быть? Правильно, брутальным, истинным мачо, "сочетающим секс с холодком ЭВМ" Даром , что ли, любимец Афины? Богиня мудрости из зевсовой головы рожденная абы какого смертного покровительством не удостоит. Герой Трои, поджарый и мускулистый, прежде занятную штуку с лошадью придумал ("Бойтесь данайцев, дары приносящих"), переломив ход бесконечного противостояния; после странствовал четырнадцать лет по морям-по волнам. И все время оставался безусловным лидером своей команды. А напоследок перебил хренову тучу претендентов на благосклонность жены, заодно уж с ее служанками и корабли их пожег - гулять, так гулять

Чтение in progress. Роман как бесконечная книга

Текст и фото: Елена Невердовская

Город как светящаяся точка на поверхности земли, один из. Шаманский круг.  

"если для преодоления гравитации нужна огромная физическая энергия, то для вырвавшихся за пределы шаманского круга нужна огромная психическая энергия 

некоторые метафизические рассуждения по поводу "но вечно жалок мне изгнанник" 

в шаманском круге существуют ритуалы, которые позволяют поддерживать баланс психической энергии". 

  

Это цитата из романа Александра Ильянена "Пенсия". Страница 137. Для удерживаемых внутри "шаманского круга" очевидно, мира вне просто нет, земля плоская, покоится на… Неважно, на чем. Эта мысль пришла мне в голову по контрасту, из-за совпадения двух событий. Или реальностей. Или, лучше сказать так - временного совпадения для меня реальности события "жизнь для Веры", акции петербургских художников, собирающих деньги для лечения маленькой девочки, и виртуальности романного пространства.  

Художники выставляли свои произведения для благотворительного аукциона, он- и офф-лайн. Чудесные, знакомые, близкие и понятные и такие узнаваемые. Ведь 18 лет жизни в городе даром не проходят - и я видела этот сумеречный свет и эти шершавые стены, ходила улицами, вдыхала тот же воздух, выдыхала такие же слова, думала схожие мысли, сохраняла в памяти подобные образы. 

Пролистывание, прокручивание фотографий работ художников на стене фб подтвердило - это уже история. А я ее сторонний зритель. Хотелось же быть участником и помочь: я рассказала про "жизнь для Веры" знакомым галеристам в Дюссельдорфе, и показала им работы. И в момент показа, прокручивания, пролистывания виртуальных картинок, осознала, насколько же они - "внутренние", огражденные от мира своим "шаманским кругом", насколько они чужие и "не от мира сего", непонятные, не в ногу. Локальное не как тренд, локальное как провинциальное.

Разочарование, в каком-то смысле. Потому что люблю. 

И вот, как контраст, слова, вязь, "весёлое ремесло" Ильянена: 

"для того, чтобы вырваться из шапанского круга затрачивается почти вся психическая энергия (необходимая для творчества, например). Остаётся лишь витальная энергия 

и когда Рахманинов пишет "потеряв родину, я перестал сочинять" это не просто фраза 

good news для наших дорогих изгнанников: родина как дао может расширяться и сужаться. Пример Сергея Спирихина (мемуары "человека с парашютом")" 

Читаешь те, эти слова, то падаешь, то выныриваешь из шаманского круга вслед за персонажами,

Ты никогда не одна. Цвет, Сван, Пруст

Текст: Майя Ставитская

Трудно представить человека, который по собственной воле и ради удовольствия взялся бы читать "В поисках утраченного времени" Марселя Пруста. Это из гипотетического культурного багажа, который должен быть в активе всякого образованного человека, а на деле, если где и имеется - то в пассиве (настолько глубоком, что сам носитель не в состоянии сыскать). У меня долго среди шедевров мировой литературы, о которых надо бы составить представление, да все смелости не могу набраться. Все огромное семикнижие там и останется, полагаю, но первую часть "В сторону Свана" прочла честно.
Не случись "Топологии пути" Мераба Мамардашвили, черед для произведения мог так и не прийти, но в цикле лекций настойчиво упоминается первый роман. это, фактически, построено вокруг него и феномена воссоздания утраченного, которое главной темой магнум опус великого модерниста. А Мераб Константинович помог мне разобраться со сложными и запутанными вопросами, к которым не чаяла подобраться. Благодарная признательность к нему сподвигла на чтение "В сторону Свана".

Это и отчасти упоминавшееся им полумистическое совпадение, когда эстафету человека, серьезно разрабатывавшего какую-то тему, подхватывает после его смерти другой, часто с первым не знакомый, двигаясь в русле другого вида деятельности: "литература-кинематограф", в данном случае. А дальше "философия", если не пренебречь трудом автора "Топологии". Такого рода вещи, никак не связанные с теорией реинкарнаций, но наводящие на мысль о том, что идея, которой потребно воплотиться, отыскивает с уходом физического носителя другого человека, готового воспринять. И дар не исчезает бесследно, но, ищет реципиента, способного развить и продолжить, о таком приходилось серьезно думать.

Калевала. Простая магия имен

Текст: Майя Ставитская

Выныривает из потока машин минивэн с бортовой надписью "Kalevala", материализуется рядом с тобой, какое-то время едете вместе, потом твой ряд ускоряется, оставляя позади движущуюся рекламу. Чего? Фитнес-клуба, финской краски, кафе? Поди разбери, а на душе потеплело, словно что-то родное встретила. Так давно это было. У бабушки на осенних каникулах не то в первом, не то во втором классе. Она собиралась печь домашнее печенье и вымесила тесто, такое вкусное, что, отщипнув кусочек попробовать, не удержалась и еще один. А потом еще и еще парочку.
А потом стало плохо. От слова "очень", нельзя сырое тесто безнаказанно жрать, когда ты ребенок, недавно перенесший желтуху, а тесто это жирное невозможно песочное (потому и набросилась, что диета и все паровое-пресное-дистиллированное). И вместо того, чтобы радоваться жизни на осенних каникулах, лежишь с книжкой, прихлебывая ненавистный отвар девясила (дюже для печени пользительного). И читаешь "Калевалу". Потому что с картинками. Ну и что, что в стихах, Пушкина сказки тоже стихами, читаем же!

Калевала. Иллюстрации М.М. Мечева, из собрания Национальной библиотеки Республики Карелия, источник
http://fulr.karelia.ru

И потом, стихи читать быстрее - в строчке по три-четыре слова, не успела оглянуться, страница уж дочитана. И они не совсем стихи, рифмы привычной нет, но есть что-то, что заставляет думать именно, как о поэзии. Внутренний ритм, напевность. И не слишком длинные главы, перед каждой, как в "Чиполлино", краткое содержание; простой язык, нет занудных скучных описаний природы (в детстве ненавидела); а о битвах так, словно видишь их.
И там есть волшебство, колдовство, ведьмы, так увлекательно и страшно. И еще, все они, в этой Калевале похожи на персонажей из "Руслана и Людмилы", помните фильм Птушко: "Герой, я не люблю тебя!" - история черноморова брата и Наины словно со страниц этого сказания сошла. Нет сквозного сюжета, дробно, осколочками: об одном богатыре и чародее, о другом, о третьем. Только Сампо все вместе едут похищать. Ах, что за прелесть эта Сампо и как жаль, что в море утонула. Хотя воровать нехорошо, нет? Но ведь у ведьмы Лоухи, наверно нормально. И потом, Ильмаринен сам ее выковал.
Так и осталась для меня "Калевала" совершенно родной, простой и уютной историей, чередой сказок и удивительно было узнать, выросши, как мало людей имеют представление об этих сагах. Рунах - так правильнее. Потому что составляющие ее главы называются рунами, совсем как германский алфавит и гадательная техника друидов, но то потом будет, много позже. И еще один красивый страшный фильм, премьеры которого ждали 10.10.10. (вышел на экраны позже), "Темный мир".

Калевала. Иллюстрации М.М. Мечева, из собрания Национальной библиотеки Республики Карелия, источник
http://fulr.karelia.ru

Парой месяцев раньше в кинотеатре увидели трейлер перед сеансом и стали ждать. Хотим смотреть. Ну когда? Это же так интересно, сказания русского севера, который уже не вполне Россия и не совсем Финляндия, озерные ведьмы.

"И кого-то обнял кто-то", lovestory со счастливым концом

Текст: Майя Ставитская

"Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети. По мне и бедность не беда, не будь любви на свете". Так у Роберта Бернса, хотя бы даже и знакомы были со строчками посредством песенки одиозной Донны Розы. То есть, вы понимаете, Калягина, исполняющего роль мелкого воришки и бродяги, выдавшего себя за богатую тетушку из Бразилии. И таково уж очарование этого фильма, что смысл песни нивелируется, уравнивается с фразами о Бразилии, где в лесах много-много диких обезьян и о том, что старый солдат не знает слов любви. Такой себе еще один легкомысленный гэг в ряду других.
И странно бывает понимать в какой-то момент, что совсем о другом стихи. Что они горький укор несправедливости мироустройства, которое предполагает для бедняка возможность полюбить богачку. Ну или наоборот. Хотя последнее, как раз, более менее разрешимо: когда у тебя есть финансовая независимость и ты любишь кого-то, ниже себя на имущественно-сословной лестнице - в руках твоих мощный рычаг воздействия на ситуацию. Которым воспользуйся грамотно - и почти обязательно предмет любви будет твоим.

А как же истории о роковых любовях богачей, бросающих к ногам бессердечных равнодушных красоток состояния? Да никак, вы много такого в реальности видели? Ну хотя бы один случай можете назвать? То-то же. Имеет место быть в литературе, как отвлеченность. Романтичная и красивая, но к реальности почти без отношения.

В пропасть!

Текст: Лиля Калаус

Мюриель Барбери. Элегантность ежика.

Если мне удается приготовить что-то вкусное, а бывает это не так уж и редко, несмотря на то, что я не кулинар, ленива и блюда мои просты, я всегда спрашиваю детей, только что отведавших свою порцию, - ну как? Ничего? В ответ они – сын с подростковой несмелой ухмылкой, а дочка хитренько из-под челки – неизменно говорят: «Забудь об этом салате, мама. Мы выбросим его в пропасть».

Шутка из старой советской комедии стала домашним мемом, она греет душу мыслью о том, что пройдут годы, кто вырастет, кто состарится, но всегда с нами будет этот привет из сияющего прошлого. В пропасть. В пропасть, мамочка.

Когда я читала эту книжку, пришедшую мне в руки прихотливым неспешным путем, у меня в голове крутилась только эта фраза. Давно я с таким наслаждением не запускала зубы в печатный продукт. Несколько лет назад мне попалась рецензия, потом я видела на каком-то сайте аннотацию, потом подруга упомянула эту книгу и настоятельно советовала прочесть. И вот я скачала ее и читаю.

На улице совсем весна, солнце. Чужой город. Вся моя жизнь сосредоточилась в фейсбуке, и строчки комментов вместе со случайными репродукциями шедевров из ленты преследуют меня даже во сне. Тени, я дни напролет говорю с тенями, я в царстве Аида, я плыву по реке Забвения, и на моих опущенных веках – две медные монетки, «вкл» и «выкл». Мне даже лодочка не нужна, Харон пусть занимается теми брезгливцами, что не желают смочить свои ноги в нефтяной воде Леты. Я плыву сама по себе, мое тело легко раздвигает разноцветные волны. Я знаю, где сидит фазан, хоть я и не всякий охотник – для этого мне совсем не нужно раскрывать глаза. Буквы складывают крылышки, как бабочки, и вот это уже пауки слов, они сплетают тексты и все это парит и одновременно окружает… Обрывочно, хаотично, стройно, весело, грустно, тепло и холодно. Одновременно. Это тоже пропасть. Но падение в нее приятно и почти бесконечно, я лечу, как Алиса сквозь кроличью нору, успевая по пути прочесть и увидеть много чего…

И только тоска по другу, по тому незабываемому ощущению, когда смыслы возникают в поле взаимного притяжения и перетекают, как ток, помаргивая, вспыхивая, лишаясь электронов и вновь их обретая, общий смех, и общее молчание – только с ним –  эта тоска еще возвращает меня в реальный мир.

Вот, что я испытывала, когда читала книжку. Каждое предложение, каждый герой, каждая метафора, каждое рассуждение – все говорило о том, что я нашла такого друга, я держу его сейчас в руках, я наслаждаюсь тем, что улавливаю знакомое или вижу незнакомое и хочу узнать, что это, о чем речь?..

Герои ее – консьержка, девочка и японец.

Нет и не может быть равенства между раем и адом.

Текст: Майя Ставитская

Да, я всегда любила Льюиса. С того самого времени, как в первой книге о Нарнии дочитала до песни льва. И теперь, спустя четверть века, задыхаюсь на мгновение от радостного восторга, вспомнив. Первое в моей жизни представление о Боге, первый опыт понимания Его. Поздновато, согласна, но лучше поздно, чем никогда, правда? И потом, когда Это входит в тебя, становится по большому счету неважным, прошел до встречи час или пол-жизни. Дистанция, где никто не стоит с секундомером.

Позже, когда узнала, что Нарния и писалась не как цикл сказочных приключенческих повестей, но с целью дать детям понятие Бога в доступной форме, подивилась - вот каков мой уровень. И это после сотни книжек, в которых прямо или косвенно упоминались библейские легенды. И в целом неплохо в них ориентировалась. Ветхозаветные, особенно в части: Исаак родил Авраама (или наоборот) - хуже, евангельские лучше. Впрочем, змей и изгнание из рая, и Ной, и даже Иона в чреве кита. И Самсон с Далилой; и Давид с Голиафом; и Юдифь с Олоферном. И кто-то к кому-то входил, и бесчисленное количество раз случалось, что "он познал ее".
И где все это было? Да кто ж ведает, в памяти. А знаете, что самое главное?

Параллельное чтение: В Травемюнде с Рильке и Ильяненом

Текст и фотографии: Елена Невердовская

Фрустрация. Путешествие под знаком Рильке, Травемюнд не состоялось. Состоялось другое, но об этом чуть позже. В чемодан же были уложены книжки для одиночного плавания по будням: письма Рильке (конечно же, на немецком), последний бестселлер про Гутенберга и Гаусса (на немецком) и Сашина книжка-бутик, Александр Ильянен, «Бутик vanity». Морской пейзаж был многообещающим - облака, море, белый песок, и как там они по-русски называются ? эти "штрандкёрбе". Дети, раздираемые желаниями, поставили на одиночном "плавании" жирную точку: мы вместе.

Морской пейзаж был многообещающим - облака, море, белый песок, и как там они по-русски называются ? эти "Штрандкёрбе"

В совместном путешествии удавалось мысленно сочинить пару другую строчек письма друзьям. Спирихину и Алексу, Гарри и? Одним про Пруста и Джойса, наслаивания собственных воспоминаний о море - одном, другом, третьем, на прочитанное у них. Поиски заветного, волнующего слова Травемюнде в письмах Рильке. Он был там, но в письмах - про швейцарские замки. И целеполагание мужской-женской жизни. Очень неинтересно. Скучно и старомодно. Иногда смешно.

А вот от этого и грустно, как быстро можно устареть. То, что говорило нам когда-то очень много, становится затхлым, кочует сначала на чердак, а следом на помойку. Иногда чердак пропускается - его ведь и нет, это только обозначение. Хочется найти достойного собеседника на эту тему. Почему все ветшает? И чего мы хотим? И чего хотят они - которые по ту сторону создания вещей, просто зрители или читатели? Открытие, обнаружение этой проблемы случилось на Монументе в Париже. Там в гигантском дворце начала 20 века выставили старого немца Ансельма Кифера, живущего во Франции. Он кивнул в сторону Целана, в сторону Бахман. Он взял его строчку, ее Зонненшифф. Было красиво и отчетливо ясно, что все они стары - они со своим страданием, одиночеством и той абсолютно лишенной иронии поэзией и он, превращающий их слова в картинки и инсталляции.

О сонате Вентейля

Текст: Майя Ставитская

Иллюстрация: Елена Невердовская

Пространство - один из возможных тестеров для книги. Не универсальный, есть жанры и произведения, которым точка важнее. Развернутые описания иллишни для боевика или детектива в момент кульминации. Или в книге для детей. Не потому что дети хуже, но особенности восприятия диктуют использование коротких фраз с максимумом глаголов и минимумом прилагательных (ах, да кто в детстве не пропускал нудных описаний) и с атмосферой, создаваемой парой-тройкой ярких деталей. Но, говоря о пространстве, не только и не столько точные описания расположения предметов и пейзажные красоты имею в виду.

Espase, звучит как "эспас" во французском и представляется мне крепким, сочным яблоком. Когда зеленым кисло-сладким, а когда и красным, наподобие того, которым Мачеха в книге соблазнила Белоснежку. Пространство, как соблазн. Естественная для русского слуха и чужая французскому ассоциация с Яблочным Спасом (до Спаса яблок не едят - грех). Так вот, просто книга - это изображение яблока, более или менее достоверное, можно даже с гелевыми капельками росы или чем там оснащают рекламные фотографии. Пространство в плоскости, протяженность.

Есть такие, которые дают объем (как раз пейзажи, описания, насыщенность подробностями). Не факт, что окажется яблоком. Вполне возможно - его восковой или из папье-маше, или вовсе пластиковой иммитацией. Настоящее имеет вкус и наполняет рот сочной плотью. Вот о таком пространстве и говорю. У автора много есть, чем поделиться с тобой читателем, но то, насколько сумеешь воспринять, зависит только от тебя. "В сторону Свана" прустовская пронизана аллюзиями из раздных областей творчества. Нет, не оглушает читателя каталожным изобилием, все корректно. тактично, точечно. Но для восприятия того, о чем говорится в книге, для следования за мыслью автора, иметь представление о предметах, которые затрагивает, необходимо.

Интернет нам, нынешним, в помощь. Три вещи, насытившие мое пространство Прустом и сделавшие богаче меня - соната Вентейля, "Пороки и добродетели" Джотто и немного Вермеер. Представление прежде имела только о последнем, да и то, по большей части, благодаря "Девушке с жемчужной сережкой", ну да, был фильм со Скарлетт Йоханнсон, давно, лет двадцать тому. Вернулась, пересмотрела, очарована.

"Одетта". Елена Невердовская, коллаж, 1997

"Милосердием" Джотто называет Сван беременную кухарку в доме родителей Марселя и мальчик, пораженный прежде невидимым, а теперь открывшимся сходством, иначе после и не мыслит бедной забитой крестьянки. Знаете, это очаровательно. Прежде Джотто был для меня лишь именем, а теперьт знаю его творчество. Пусть поверхностно, на самом дилетантском уровне, но - да. И они совершенное чудо, фрески капеллы дель Арена в Падуе, монохромные. похожие на барельефы, с впервые в истории живописи примененным Дждотто при написании приемом, запамятовала название.

"В сторону Свана". Марсель Пруст

Текст: Майя Ставитская

Иллюстрация: Елена Невердовская

"Мы с вами вступаем в мир литературы, которая вся говорит о любви". Это Танечка, учитель русского и литературы в незабвенном "Вам и не снилось". Они девятиклассники там, помните? Как сейчас десятый класс. Предвыпускной, который в советской школьной программе посвящен был литературе XIX века. "Отцы и дети" Тургенева, "Обломов" Гончарова, "Война и мир" Толстого, ""Преступление и наказание" Достоевского. Ах, еще "Что делать" Чернышевского, как могла забыть. Ну и как, господа? Не смешно? Любовные романы, ничего не скажешь. Хотя, любовь - она ведь разная.

Если принять за точку отсчета программу десятого, которая погружала беззащитное сознание выпускника в советскую литературу с ее приоритетным видом любви "нашей партии к нашему народу", то да. Все в сравнении. и тем не менее, назвать перечисленное"литературой о любви", воля ваша, чересчур смело. Если чего там и искать, то эпической картины народной войны, как у Толстого. Или погружения в глубины изломанного сознания, от безбожия приходящего к вере, как у Достоевского. Или даже не лишенного занятности социального эксперимента, как у бедняги Чернышевского.

Только не любви. В некоторых местах ее по определению, как бы, не должно быть. Если за чем и брала "В поисках утраченного времени" Пруста, уж точно не за любовью. Главным образом из благодарного уважения к Мерабу Мамардашвили. Его "Топология пути" стала самым сильным впечатлением прошлого года.. А может и не только прошедшего. В цикле лекций философ иллюстрирует свои мысли почти исключительно прустовской эпопеей. Когда о том, что прежде считал заумным и скучным, с восторгом отзывается человек, мнение которого безоговорочно авторитетно для тебя, отбрасываешь предвзятость и берешься.

Составить собственное мнение. И еще немного: "а слабо тебе?" И отчасти интерес к французскому языку, к литературе, которая не сплошь Дюма, Гюго и Мопассан, есть у Франции свои высоты и глубины ("что может собственных платонов и быстрых разумом невтонов...") Не пожалела, что начала читать. и достаточно вознаграждена уже теперь, дочитывая первый роман цикла "В сторону Свана". Хотя и не убеждена, что продолжу вторым и дойду до седьмого. Сейчас или вообще когда-нибудь. Там будет видно.

"Одетта". Елена Невердовская, коллаж, 1997

Как и следовало ожидать, это непростое чтение. Высоты и глубины, для исследования коих привлечены стратостаты и батискафы сложносочиненных и сложноподчиненных, донельзя развернутых, предложений. Подобие стремится к подобию и выражать непростые мысли простыми грамматическими формами - нонсенс в понимании Марселя Пруста. Но это очень хорошо, правда-правда. Тягучее медовое очарование лютиков-цветочков его и детских воспоминаний. Того, что у Набокова после отольется в такие компактно-чеканные информационные блоки. Прустовы описания - это избыточная роскошь, но коли научился наслаждаться ею, сумеешь извлечь удовольствие.

Фантом писателя. Об опасной вере в тотальность искусства

Текст и фото: Елена Невердовская

Друг пообещал прислать новую книжку. "Только смотри, там не все правда!" - предупредил он. Но кто бы сомневался? Разволновалась. Ждала, бегала к почтовому ящику. Через пару недель книга оказалась там, где не ждали. В ящике электронном. Оказывается, сломался принтер et cetera. 

Распечтала, начала читать. Удивилась, что это вдруг - воспоминания детства? Неужели мало современных дел там, в Вене на зелёных дунайских холмах. Приготовилась судить непредвзято и строго, но случился облом: друг написал, что погорячился, это не книга, это частный подарок, а все слабые места он и сам осознает. 

Поэтому пишу не о книге, а о частном подарке: душевно, предвзято, то и дело впадая в воспоминания об общем прошлом.

Сергей Спирихин - старый друг, художник, писатель, "Новый тупой", перформансист, философ-сёист. Его северодвинское детство сразу напомнило мне "Облако-рай". 

Об этом фильме Спирихин рассказал мне как-то, не помню когда и по какому поводу, давно. Что именно, уже и не вспомню, но это и не важно. Важен сам фильм, персонаж, песня - все как-бы про парня, оставшегося в своём северном городке. Спирихин же - из уехавших ещё в незаконченном детстве.

В сторону Свана. Марсель Пруст

Текст: Майя Ставитская

Когда ты ребенок. наделенный способностью переживать и чувствовать ярче, чем большинство окружающих, взрослых или детей. Когда ты, волею обстоятельств, одинок. Хорошо бы, чтобы ответственные за тебя взрослые, не имели сколько-нибудь серьезных воспитательных теорий. И не обладали довольным количеством досуга для воплощения их в жизнь. Твое существование, встраивание в бытие, без того нельзя назвать гладким. Чувствительный инструмент легко расстраивается от соприкосновения с шероховатыми сторонами жизни.
Радует, что человек, в отличие от созданий искусственной природы, имеет в своем распоряжении механизмы саморегулирования, самовосстановления. Помните совет: в любой непонятной ситуации ложиться спать? Хорошо еще бывает заняться чем-то, доставляющим удовольствие. И провести время с теми, кого любишь. Для ребенка, имеющего сверстниками братьев и сестер или соседских детей, большой проблемы нет. Игра - наиболее естественное детское времяпрепровождение. В игре реализуются все виды общения: смотришь на других, демонстрируешь себя, слушаешь и говоришь сам, двигаешься в согласии с другим, прикасаешься, остро и полно чувствуешь жизнь.

И сама возможность такого концентрированного ощущения вытесняет твою инакость. Дарит упоительное утомление, рассредоточенность, которая позволяет проваливаться в сон, едва коснувшись подушки. Не всегда, но часто. Бессонница, к сожалению, привычная спутница людей с повышенной чувствительностью. И все же ребенок остается ребенком. Набегавшсь, набесившись, насмеявшись или наплакавшись вдоволь, он переключается на эти близкие по времени переживания. Будь то боль в разбитой коленке или воспоминание о том, как старшая сестра ткнула в изображении грустной обезьяны со словами: "Это наша бабушка".

Постфактум лекции: "Ирландское рагу на все времена". Джером Клапка Джером

Текст: Лиля Калаус

Многие представители моего поколения, перечитав "Трое в лодке", пожимают плечами: не смешно, и чего я так хохотал тогда?! Некоторые даже не рискуют перечитать, чтобы не разрушить иллюзии юности. То ли Джером уходит в прошлое, то ли многие из нас с годами теряют способность веселиться? Мне, наверное, повезло. Я читаю и перечитываю - и смеюсь, как и прежде. 

В адрес Джерома можно услышать можно упреков. Он действительно не был сатириком, он не отражал в своих текстах нравы эпохи, не поднимал суровых вопросов бытия, более того - частенько скатывался в сентиментальность и морализаторство. Тем не менее, "Трое в лодке" были и остаются классикой английского юмора - и не только английского. Это элегантный юмор викторианской эпохи, но парадоксальным образом он близок и нам. В чем секрет того, что произведения Джерома не теряют актуальности?

"Косморама". Владимир Одоевский

Текст: Майя Ставитская

"Косморама" - род панорамы. в которой зритель смотрит на искусственно освещенные картины, представляющие различные местности, действия и прочее сквозь стекло, увеличивающее эти предметы до натуральной величины. (словарь Павленкова 1907). Милый дядька, этот Одоевский. "Мороз Иванович" написал и "Городок в табакерке". На первый взгляд такие разные, а приглядишься внимательнее: то и другое - попытка создать гармоничный, справедливым законам подчиняющийся мир на ограниченном пространстве. В ограниченном пространстве, вернее. Они трехмерны, закрыты. замкнуты сверху так же, как со сторон. Не христианская модель, скорее герметическая. Так бы и о ставался для меня князь Одоевский автором двух дидактических сказок, не случись в восемнадцать "Косморамы".

Странная повесть, мистическая, но без фирменной для произведений такого толка одиозности. Это было похоже... на Стивена Кинга (и можете бросать в меня тапками). Энергичное действие, при том, что рассказчик позицию занимает, большей частью, пассивную, созерцательную. И, странно, это осталось в памяти, как очень поэтичное. Казалось, что язык должен отличаться от привычного чуть тяжеловесного, принятого к изложению в литературе середины XIX века. Прочла сейчас немного - нет , совершенно то же самое.
Откуда тогда это впечатление? Возможно сюжет, содержание. Маленький мальчик, сирота на воспитании в доме дяди. Никем, впрочем, не притесняемый, довольный жизнью и обстоятельствами ее. Тетушка - милейшее создание, хотя чуть взбалмошное, она среднюю между матерью и старшей сестрой нишу в сознании его занимает. Без психотравм. наносимых чересчур властной или напротив - забитой матерью. Достаток. диковиные игрушки, а что родительской любви не досталось, что ж, бывает и хуже. Много хуже.
Друг семьи, доктор Бин (нчего общего с мистером Бином), дарит Володе модную игрушку, космораму. Заглянув в которую, мальчик видит обожаемую тетушку целуемой молодым красивым гусаром, куда больше подходящим ей, чем скучный и тучный дядя. Делится с тетей-кузиной открытием. чем приводит ее в страшное смятение. Спустя время, застает внимательно вглядывающейся в разобранную космораму: "Ну и где ты видишь тут гусара?" А нет гусара, да к тому же и волшебство ушло из разобранной игрушки, там только линза да фонарь, да глупые картинки.

"Мастер и Маргарита", Булгаков. Еще раз о прототипах

Текст: Лиля Калаус, план лекций

Образ Иешуа довольно далек от канонического облика Иисуса Христа. Скорее, это Христос из апокрифов. Иешуа не кормит тысячи людей пятью хлебами, не превращает воду в вино и не воскрешает мертвых. Его чудеса совсем другого толка. И согласитесь, даже и в наше не в пример более гуманное время, настоящая доброта, вот просто доброта в адрес любого (помните слова из романа? "Злых людей нет на свете, есть только люди несчастливые") - такая редкость, что расценивается нами, как самое настоящее чудо... И воскресения, важнейшего атрибута христианской веры, в романе нет. Точнее, есть, но это не воскресение сына Божьего, а воскресение сожженного романа.

Есть мнение, что в образе Иешуа Булгаков вывел Льва Толстого с его идеей непротивления злу насилием. Так думают те, кто считает весь "роман в романе" - довольно злобной пародией на Священное писание. Стало быть, и образ Иешуа - пародийный. И наконец, некоторые считают, что прототипом Иешуа послужил князь Мышкин из романа Достоевского «Идиот». Который сам, в свою очередь, списан с Христа.

Проспавшие счастье. О языке Андрея Платонова

Текст: Майя Ставитская

"Скучных и бессмысленных книг нет, если читатель бдительно ищет в них смысл жизни. Скучные книги происходят от скучного читателя, ибо в книгах действует ищущая тоска читателя, а не умелость сочинителя."
Что вы, Платонова же нельзя читать. То есть, никакой человеческой возможности. Из всей существующей на свете мути эта самая муторная. Да пробовала я. Ну, тогда еще, в юности, когда возвращенную литературу все читали. Продралась страниц через двадцать. Не помню уже, чего, кажется "Джана" (привлеченная созвучностью названия повести Раевского "Джафар и Джан". Там кучка людей брела куда-то через безводную местность и были они так измучены бессмысленным своим, конечной цели не имеющим, походом. И ничего в этих людях прекрасного или героического (юность любит все красивое и необычное)..
И груди женщин обвисли, как пустые мешочки. А потом ребенок одной из них, сосавший пустоту и скуливший от бессилия не плачем, а жалким щенячьим поскуливанием, уме. И я сломалась. Не смогла больше. Время от времени спрашивала у тех своих знакомых, о которых знала - читают. И всё один бывал ответ: "Платонов - нет, не смог(ла)". И поместила Андрея Платоновича среди творцов, чья слава неоправданно и непомерно раздута. Печалясь: вот уж высоколобым критикам неймется поглумиться над наивным беззащитным читателем. Ну да, пущай ужо, мы тоже не лыком шиты, без них разберемся, что такое хорошо, а что такое плохо.

 И потому, когда от человека, безусловно в моих глазах авторитетного и обладающего отменным вкусом, услышала о потрясающем чувстве языка и мастерстве Платонова, первой реакцией было: "Разыгрываете?" Ничуть, оказалось. Подивилась причудливости комбинаций тасуемой колоды, но закладку в сетевой библиотеке сделала. А полгода и выпуск "Школы злословия" с филологической дамой - великим знатоком творчества писателя, спустя, решила, что пора второй попытки приспела. И взялась за "Чевенгур"

"Священная книга оборотня". Виктор Пелевин

Текст: Майя Ставитская

- Чо эт ты такая смешная сегодня? По скайпу трындишь с кем-то?
- Читаю
- Что-что-что читаешь?
- Пелевин, "Священная книга оборотня".

- Она у меня до дыр зачитана. И в каком месте сейчас?
- Где он говорит, что не может употреблять кокаин, потому что острое обоняние с первой дорожки подскажет, сколько часов курьер вез партию в заднице.
- И сколько раз его в эту...
- Не продолжай! (смеемся).
- Пелевин - он вообще "что надо".
- Я не читала лет восемь последних.
- И кто посоветовал? (чуточку ревниво, отчего не он, книга-то любимая его! Заинтересованно - ну, как общий знакомый?)
- Да, в сетях...

"Особняк". Уильям Фолкнер. За что я люблю Американцев

Текст: Майя Ставитская

Девицей довелось побывать на американской выставке. Это было приметой перестройки: падение железного занавеса, более лояльное отношение на всех уровнях ко вчерашним непримиримым врагам. Они там заговорили о социализме с человеческим лицом (лицо Горбачова имелось в виду, как иначе). Мы, давно и прочно влюбленные в Америку через пару лет запоем : «Гуд бай, Америка». Официальный совок, дотянувшись до сказочной Страны Снов, неуловимо и мгновенно опошлит ее. Не выдерживает Алый Парус Мечты столкновения с грубой реальностью. Даже и доброжелательно, в целом, настроенной. Блекнет и обвисает тряпкой.
И все же, к выставке. Среди прочего, был там книжный раздел, где смышленые американские парни демонстрировали хорошо изданные книги русских писателей, переведенные на английский.
Любите русскую литературу? - спросил один из посетителей.
О, да, я много читаю ваших писателей, хочу понять загадочную русскую душу.
Кого, например?
Достоевского.
Достоевский не актуален, хотите понять — читайте Булгакова.
Уму непостижимо, какие мелочи порой оказывают на нас самое серьезное влияние. Как этот вот, краем уха услышанный диалог., невольно сформировавший приоритеты. Всю жизнь после читала американских булкаговых.

С американскими достоевскими если и сталкиваясь, то болью и ожогом, как случилось это со стайроновым «Выбором Софи», на долгие годы компактно разместившим внутри автономного концентрационного лагеря на одну персону. Это сейчас к тому, что Фолкнер — писатель достоевского типа. Из тех, кого старательно обходила. Частью из душевной лени (такое чтение — серьезная работа). Частью от страха (см. выше).