Египетские четки. Владимир Шаров "Возвращение в Египет"

Текст: Лиля Калаус

В связи с книжками меня всегда интересовало два вопроса. Первый – может ли книга изменить мир? И второй – действительно ли чтение объединяет людей? В детстве, когда читала, что называется, запоем, на оба эти вопроса с ликованием отвечала: да, да, да! Если книги меняют меня, будят эмоции и мысли – значит, и с другими людьми происходит то же самое. Следовательно, книги, меняя людей, меняют и мир, более того, любовь к книгам – тот маркер, который позволяет найти в толпе «своего» человека, создать поле общения – и радоваться и удивляться уже вместе с кем-то…

Сейчас на оба этих вопроса я, пожалуй, отвечу «нет». Не столь категорично, с допущениями и оговорками, тем не менее – нет.

Книги – всего лишь книги. Их пишут со многими целями, среди которых «прославиться» и «разбогатеть» занимают не последние места. А читают… Читают, в основном, для развлечения, даже самые лучшие, даже классику. Тут не до гуманных рассуждений.

Поэтому, наверное, мне не слишком близки высказывания восторженных фанатов, или высоколобых литкритиков, или самих писателей – о роли книги в истории человечества. То есть, литература влияет, безусловно, но чаще всего – в силу многомерности и алогичности как человеческой психики, так и всего сущего – весьма странным и непредсказуемым образом. Например, статистика утверждает, что наиболее почитаемой социопатами книгой является «Над пропастью в ржи» Сэллинджера. Кто бы мог подумать. Отстраненность Холдена они принимают за бегство от реальности в мир холодных фантазий.

Такое длинное вступление мне понадобилось, чтобы рассказать о своих впечатлениях о романе Владимира Шарова «Возвращение в Египет». Потому что этот роман тоже отвечает на эти два вопроса. Отвечает парадоксально - не отвечая или новыми вопросами, количество которых растет по экспоненте.

"Офицеры и джентельмены". Ивлин Во

Текст: Майя Ставитская

Это была чистой воды авантюра - взяться за Ивлина Во. С таким же успехом можно было попробовать читать Пруста или Грэма Грина, или Джойса. В том смысле, что ни один из упомянутых авторов среди занимательных не числится. Даже у самых оптимистично настроенных читателей. Вдвойне авантюрой было браться, предварительно даже не загуглив. Если бы хватило соображения обратиться хоть к Вике, на среднем романе трилогии без выраженного желания читать первый и третий не остановила бы выбор.
Потому что "Офицеры и джентльмены" - именно, что вторая часть "Меча почета", трилогии о британской армии в годы Второй Мировой. Но об этой этой книге хорошо отзывается человек, к которому, к которой питаю глубокую нежность. И что я, хуже нее, не одолею? И название понравилось. В общем, к лучшему, что не гуглила. От ненужных иллюзий и заведомо бесплодных ожиданий по поводу тонкого искрометного юмора была избавлена,. по крайней мере.

Потому что его (юмор) тоже обещает Википедия. Так вот, господа, на самом деле приступ истерического смеха накрыл меня в финале восьмисотстраничного романа. А именно - на описании героической гибели генерала Ритчи-Хука. Полагаю, серьезно ухудшила свою карму, почти рыдая от хохота и сползая со стула. Потому что нельзя ведь смеяться, когда человек погибает. Или можно? Да кто его знает, вообще сомневаюсь, было ли то внезапно открывшимся восприятию тонким искрометным юмором или таким образом организм отреагировал на приближающееся прекращение введения в него Ивлина Во.
Да нет же, все совсем не так. И настрой у меня был правильный. Ничего не ждала особенного. Ну что может ждать женщина с выраженной склонностью к пацифизму от книги об армии, о войне, об офицерстве? Он об этом и говорит, Во. Тупая бессмысленность всех и всяческих войн. Армия как рыба, которую чистят всегда с хвоста, в то время, как гнить имеет обыкновение с головы. Первоначальный ура-патриотизм, подогретый пропагандой, сменяющийся серой тупой беспросветностью. Неразберихой и несогласованностью действий на всех уровнях. И крушением надежд. И бойней.

"Похищенный" Стивенсон

Текст: Майя Ставитская

Отчего так вышло, что в отношении Стивенсона общественным бессознательным усвоен снобски-пренебрежительный тон. Писатель для детей и юношества. И признаться в любви к нему неловко. Было Еще года три назад. Какое счастье, что есть на свете Донна Тартт. Потому что в статье о ней прочла о сравнении ее со Стивенсоном по степени плотности текста. Что такое эта самая плотность и по сей день толком не знаю. Но удивительным образом сама возможность такого сравнения реабилитировала любимого писателя. Заставила встряхнуться, рассмеяться: Да какого черта, он лучше всех!

Так оно и есть. Первое - "Вересковый мед". Повезло с переводом Маршака. кто бы спорил. Какой это класс? Второй? Третий? Самый конец учебника перед каникулами. Потрясающая история, до сих пор наизусть "Лето в стране настало, вереск опять цветет. Но некому готовить вересковый мед". Почему пикты были маленькими? Они пигмеи, как австалийское племя? Ничего не понятно, но на картинке белокожие. Ай, да ладно, но как, как такое возможно? Обречь сына на смерть только из опасения, что не вынесет пыток и выдаст тайну. Это ведь всего лишь мед. Нет, их мед - он как гайдаровская Военная Тайна. Нельзя, чтобы враги узнали.
А потом был Принц Флоризель. Так уж получилсь. Раньше "Острова сокровищ". Фильм с Олегом Далем по "Алмазу Раджи" и "Клубу самоубийц". Мелодию из него подобрала старшая сестра, она в музыкальной школе училась. И мы все лето бренчали на вконец расстроенном пианино у бабушки. Рассказы о Флоризеле, принце Богемии были позже, много позже и сколько-нибудь заметного впечатления не произвели. Вот еще один пример экранизации, превзошедшей литературный источник.

И жизни не хватит

Текст и фото: Елена Невердовская

У одного из персонажей Кортасара был некий список запланированного, но все время откладываемого: выучить немецкий, прочитать, сделать... Так и у меня. И стихийно отклоняясь в сторону от намеченного, я снова и снова вспоминаю этого потерянного парижского героя. 

Стихийность и отвлекаемость, легкомыслие и любопытство - вот мой крест. 

К числу запланированного, например, относится и выпечка хлеба по выходным (ни разу даже не попробовала) и приготовление тортов и прочей сладкой и неcладкой снеди из старой-старой советской книжки "Все из муки", издательство " Кайнар", Алма-Ата, 1971 год. Все что-то мешает: то есть некому - норма-то рассчитана с размахом казахской-казахстанского гостеприимства (из рассчета на 8 яиц, на 10 яиц... ); то гости есть - настроения нет, и я пеку надоевший торт, где все на глаз, и есть 100% гарантия, что все получится.  

Но читать и изучать рецепты люблю. И делать такие воображаемые галочки: вот в следующий раз я сделаю, пожалуй эчпочмак... Одна галочка уже сработала: как-то я делала тематический среднеазиатский обед для гостей и приготовила из раздела "Национальная кондитерская" этой книжки таджикские лепешки на кислом молоке. Стало домашним хитом: дети каждый месяц хотят повторения. 

Вторая оказия случилась буквально вчера: мне нужно было испечь торт, в котором количество муки сведено к минимуму. Я смутно помнила о чем-то таком ореховом. Полистала. Нашла. Зачиталась. Вдохновилась. Испекла. Зажгли свечи. Задула. Съели.  

Волшебная книжка, подумала я, и в который раз помянула Кортасара. 

Не прошло и сорока лет

Текст: Лиля Калаус

"— Как бы ты отнесся к скромному завтраку на моем крыльце? — спросил Карлсон. — Какао и свежие плюшки. Я тебя приглашаю".
Я прочла эту книгу раз пятьсот. Были времена, когда я могла читать ее вверх ногами или по диагонали – и каждый раз с наслаждением. Может быть, правы некоторые психологи, говоря о детских стереотипах, которые вполне могут определить характер, а то и дальнейшую судьбу в целом. Конечно, я – типичный Карлсон. Ленивый, толстый, не слишком опрятный, временами веселый и почти всегда – безумный. Только без мотора (это ж сколько лошадиных сил в него пошло бы?!) – и малыши у меня свои, правда, подросли уже. Кстати, сказку о Карлсоне мои дети встретили довольно прохладно. Вежливо прослушали в моем исполнении, сами прочесть не пожелали. А я зато воспользовалась поводом еще раз насладиться текстом.

Странно, но в мире, кажется, никто не разделил восторг от этой книги - и даже сама Линдгрен, говорят, сильно удивилась, когда узнала, что книжка о Карлсоне популярна в СССР. Тому есть много причин. Великолепный перевод Лилианны Лунгиной – это раз. Время (конец 50-х, 60-е) – это два. Оттепель, множество сплющенных режимом гаек слетело с резьбы, в воздухе веет фантастически прекрасным ароматом корицы… То есть, свободы, конечно. Образ главного героя – это три. Карлсон, конечно, является носителем некоторых национальных черт характера.

О гениальном переводе. "Щегол" Донны Тартт в переводе Анастасии Завозовой

Текст: Майя Ставитская

Году в двухтысячном увидела фильм "Фламандская доска" конспиролого-мистико-интеллектуальный детектив. Скользящий по грани между вайнеровским "Визитом к Минотавру" и "Именем розы". Без помпы и резонанса на широком экране, когда бы не долгие добрые отношения с прокатом видеокассет, не спозналась с ним. Но такой уж складный да ладный, что немедля после просмотра (двух подряд, очень понравилось) кинулась по книжным магазинам искать роман, легший в основу. Любой Артуро Перес-Реверте. Любой и нашла, "Кожу для барабана". До сих пор не знаю, о чем эта книга. Качество перевода, несовместимое с жизнью, под сломанную ножку кресла теперь подложена, нашлось и ей полезное применение.
Пример не настолько вопиющий, но и не столь далекий от народа. Когда мир заговорил о Гарри Поттере, разумеется, купила сыну. Разумеется, с мыслью почитать самой. Когда твоя вершина в сверкающей снеговой шапке Нарния, глупо снобски шарахаться от сказочной повести, обещающей много хорошего, правда? Попыталась читать и... отложила. Да так не вернулась. Плох оказался перевод. Обидно, фильмы, вместе с подрастающими и взрослеющими детьми, посмотрела все. Они и книги перечитали на волне любви к мальчику волшебнику, я не смогла.

И был в моей жизни обратный пример. Питер Бигль в переводах Сергея Ильина. "Песь трактирщика", "Архаические забавы", крохотная, но прекрасная "Лила-оборотень". Сначала не поняла, почему в библиотеке Мошкова работы этого переводчика выделены в отдельный подраздел. Пока не начала читать. После и вопросом не задавалась. Жила. как зомби, как в бреду, не обращая внимания на будто засыпанные песком от непривычного чтения с монитора глаза, пока не закончила первый роман. Чтобы тут же взяться за второй (убедившись предварительно - Сергею Ильину принадлежит). Кроме прочего, идиосинкразия к чтению небумажных книг тогда была преодолена. С тех пор спокойно читаю с монитора-телефона-электронной книги-планшета. По обстоятельствам. Главное ведь не декорации, главное - суть.
Нового романа Донны Тартт ждала. Очень. Тем более, что потрясающе талантливая и остроумная молодая женщина, книжные обзоры ее давно читаю в ЖЖ, упоминала о "Щегле" не то в конце позапрошлого, не то в начале прошлого года. О трепетной любви ее к Тартт догадывалась, ведомая безошибочным инстинктом, который вызывает в нас симпатию к любящим, что и мы. Досада, книга на английском, а куда уж мне на такое в оригинале замахиваться. Но жила с тех пор с тихой маленькой радостью: "вот ужо переведут" и с нешуточным опасением "только бы-только бы перевод был хорош".

Война и архитектура

Текст: Елена Невердовская

Международный аэропорт имени Сергея Прокофьева в Донецке был модернизирован в 2011 – 2012 годах накануне последнего Чемпионата Европы по футболу: новая взлетная полоса, современный 7-этажный терминал. Это было вчера. Сегодня – руины, фотографии которых можно увидеть в интернете. Статус территорий неясен. Никаких сообщений о том, кто будет восстанавливать город и аэропорт, нет – ведь и объявленной войны тоже нет. В ожидании разрешения ситуации, правда, есть чем заняться: в Берлинском издательстве Dom Publishers в 2014 вышла в свет поучительная книга «Нет худа без добра. Война и городское планирование в Европе в 1940 – 1945 годах», под редакцией Йорна Дювеля и Нильса Гутшов.

Воздушная война, разбомбленные, стертые с поверхности земли города – вот что вынудило начать работу по восстановлению населенных пунктов непосредственно до окончания войны, в разгар военных действий. Архитекторы освобожденных стран по заданию правительств планировали новые города. Этим же занимались и захватчики на оккупированных территориях – в начале войны.